Телефон: 8 921-203-49-38
Торговая сторона с правого берега Мсты. Гравюра.
Боркраевед.рф

Официальный сайт Боровичского общества краеведов


Свято-Духов монастырь. Гравюра.
Новые публикации


 

ФИЛОСОФСКИЙ КАМЕНЬ КУПЦА БЕЛЯЕВА

29.12.14 | Автор: Владимир КРАСНОВ

Владимир КРАСНОВ

Мало кто знает, что химическую посуду для опытов Дмитрию Ивановичу Менделееву поставлял боровичский купец Иван Яковлевич Беляев, владелец гончарной мастерской и фаянсового завода...



ФИЛОСОФСКИЙ КАМЕНЬ КУПЦА БЕЛЯЕВА

…неустанный труд препятства преодолевает…

М.В. Ломоносов

Мало кто знает, что химическую посуду для опытов Дмитрию Ивановичу Менделееву поставлял боровичский купец Иван Яковлевич Беляев, владелец гончарной мастерской и фаянсового завода.

И, надо полагать, изготовленные его мастерами воронки Бюхнера, тигли, выпаривательные чашки, кружки мерные, колбы разных размеров и конфигураций, облитые огнестойкой и кислотостойкой глазурью, вполне устраивали великого русского ученого, его студентов и лаборантов. Рекламаций на изготовленную в Боровичах посуду от Менделеева никогда не поступало. Более того, Дмитрий Иванович, хорошо знавший Беляева, часто советовал ему: «Мало того, что вы изучили поливу (глазурь), но если не будете соблюдать экономической стороны, успеха иметь не можете».

Репутация «фирмы» никогда не была для Ивана Яковлевича пустым звуком. Он был одним из тех настоящих русских купцов, для которых «уговор дороже денег». И от слова, данного партнеру, никогда не отказывался. Во всем облике этого крепкого, осанистого человека с седой окладистой бородой и цепким, внимательным взглядом, сквозили сила, уверенность, надежность. И это ощущение надежности невольно передавалось людям, с которыми он вел деловые переговоры или просто разговаривал о делах, о погоде, о видах на урожай. Все, за что ни брался он со своими умелыми, расторопными мастерами, тоже отличалось прочностью, надежностью, долговечностью. Будь то посуда, черепица, облицовочная плитка или огнеупорный кирпич…

Доскональное знание тонкостей гончарного и огнеупорного дела позволяли Ивану Яковлевичу браться за любые, самые, подчас, необычные и невеликие по объему заказы. Добротные изделия с маркой беляевского завода знали далеко за пределами Боровичей. В Санкт-Петербург, например, шел такой ходовой товар, как горшки кашные, чайники доливные («репкой» и «струбом»), простоквашницы, полоскательницы, судки, бульонки, урыльники, кастрюльки, сковородки с крышками, цветники, в Тифлис – огнеупорный кирпич и фаянсовая плитка… Для рот расквартированного на станции Сиверской пехотного полка беляевские мастера изготавливали двухведерные керамические емкости «ровно округленные и аккуратные». Его изделиями пользуется крупная нефтяная фирма «Бранобель» (братья Нобель) в Рыбинске.

«Милостивый государь! Присланные Вами гончарные изделия оказались изготовленными весьма хорошо. С почтением Н. Симанович, владелец мастерской наглядных пособий в Твери». - Письма, подобные этому, часто приходили на завод Беляева.

Будучи гончаром в третьем поколении (древним ремеслом этим занимались и дед, и отец), он прекрасно знал дело, хорошо разбирался в свойствах глин, и не только местных, добытых в боровичских шахтах, шурфах и карьерах, но и привозных, которые требовались ему в качестве добавок. Он лично разрабатывал и тщательно оберегал от чужих глаз рецепты глазурей, разбирался в секретах работы с глиной, песком, красками. Глазурь он делал какую угодно: красную, белую, синюю, зеленую… И вполне справедливо считал себя изобретателем глазури без свинца.

Для разных изделий использовал разные глины, скрупулезно занося в книжечку цифры пропорций. Для столовой посуды, например, советовал брать глины красной 20 фунтов, песку 1,5 фунта, опоки молотой 0,5 фунта. Для фаянсовой посуды рекомендовал глину красную, песок красный, молотый шамот. И при этом оговаривал: «масса должна лежать от 2-х до 6-ти месяцев».

«Не существует другой промышленности, которая должна бы считаться с таким множеством различных сортов сырого материала и для которой местные условия имели бы столь значительную важность», - записывал он свои размышления в заветной тетради.

Его записки (они хранятся в Боровичском краеведческом музее) интересны не только специалисту, но и любому, не безразличному к истории родного края, человеку. Простое перечисление «единиц хранения» из архива купца Беляева говорит о многом. Это и деловая и личная переписка Ивана Яковлевича Беляева, и книги расчетов с поденными рабочими, и договоры, сметы и «промысловые свидетельства на промышленное производство 6-го разряда», и проспекты и прейскуранты на машины и двигатели, и чертежи гончарных изделий, векселя и закладные… По собранным в музее документам можно проследить судьбу человека со всеми его взлетами и падениями, надеждами и разочарованиями.

Удостоверение о награждении купца Беляева бронзовой медалью «За выпуск хорошей посуды из огнеупорной глины и терракоты», проект пристройки двухэтажной каменной мастерской к гончарному заводу в Боровичах, купчая крепость на приобретение Иваном Яковлевичем имения в Боровичах соседствуют со справкой об имущественном и семейном положении и продуктовыми карточками И.Я. Беляева. Последние документы датируются тридцатыми годами двадцатого столетия, когда бывший купец вел счет уже не на сотни и тысячи, а на рубли и копейки. Каждая строка музейной описи – веха в промышленной истории Боровичей, страница в жизни человека.

Но самыми интересными документами этого замечательного архива остаются исписанные крупным твердым почерком тетрадки дневников и записных книжек. Детские впечатления, воспоминания о рано умершей матери, о дедушке с бабушкой, о мачехе, которая после смерти отца взяла семейный капитал в свои оборотистые руки – все пронизано дыханием давно прошедшего, давно истаявшего, как прошлогодний снег, времени. Пунктирная, как пульс, нить памяти, пунктирная нить судьбы…

«Взамен предисловия. Здесь изложенные выдержки, взятые из дневника прошлой текущей моей жизни, в сокращенном виде, - писал в своих тетрадках Иван Яковлевич. – Семья наша была простая, боголюбимая и непоколебимо истинно верующая, добрая и милостиво-милосердная. В таком духе воспитывали и меня.

Мама моя была сильно добрая. Все это подтверждено теми, кто получал от мамы помощь, и соседями. В свободное время сошьет какую-нибудь вещь и отдаст самому бедному. Помогала и деньгами. Дедушка уважал маму и давал ей деньги, а мама раздавала несчастным, больным и голодающим. Примеров этому множество.

Все в семье были люди простые, неграмотные, но от природы добрые и милосердные, трудолюбивые и сильные, набожные и не пьющие вина. Бабушка и дедушка для воспитания сирот ничего не жалели. Горя сироты не видели, жили в полном довольстве, нужды никакой не имели.

Занимались хлебопашеством, высевали 25 мер ржи и 40 мер овса, имели хорошую лошадь, две молодые дойные коровы, 12 ульев пчел, прекрасный фруктовый сад. Всем этим пользовались сами. Ничего не продавали. Овощи были свои, ничего не покупали. Вот как жили мои предки.

Имели небольшой гончарный завод. Работал дедушка и папаша и двое рабочих сдельно и один рабочий приготовлял глину. Работали посуду для домашнего обихода. Наша посуда славилась по прочности и качеству отделки. Всю работу производили сами. Зимой в заводе, летом в поле. Всегда были заняты делом».

«Дедушка был строгий, но ласковый», - продолжал он, обмакивая стальное перо в стеклянную чернильницу. И сквозь толщу прожитых лет я чувствую, что он улыбается, вспоминая старинное житье-бытье в фамильном беляевском доме о двух этажах. Старательно промокнув кляксу тяжелым, как чугунный утюг, пресс-папье, Иван Яковлевич продолжал: «…У него было постановлено вставать в шесть часов, и на работу, в восемь часов – завтрак, в двенадцать часов – обед, с четырех часов – шабаш, приходим из завода, пьем чай, после идем гулять. В восемь часов ужин, после ужина – спать.

Если не придешь к восьми часам, калитку заложат, и ты должен стучаться. Откроют тебе, накормят и ничего не скажут, а придет воскресенье – придешь от обедни, пообедаешь, скажут: «Раздевайся». И за непослушание получишь заслуженное наказание…»

Пожелтевшие от времени тетради прошиты суровыми нитками. Временами кажется, что и слова в обстоятельно долгих предложениях купца Беляева тоже точно нитками стянуты. Как готовый к отправке товар. К биографии своей Иван Яковлевич возвращался не один раз. И всякий раз в повествование вплетались новые подробности, новые имена, о которых не было сказано ранее: «Прадед Варлам, дед Иван, отец – Яков, прислуга Анна… И дети: Иван и Алеша…» Воспоминания нагромождались друг на друга, как льды на реке. Неизменными оставались только рецепты глазурей, облив и красок, над которыми купец Беляев колдовал, как древний алхимик - над философским камнем.

Судя по записям, сделанным в разные годы, работа была для него основным содержанием жизни. Ею он жил, она давала ему силы одолеть неприятности и невзгоды, которые и этого сильного человека не обходили стороной.

Небольшой гончарный заводик Беляева, расположенный неподалеку от станции, теснил огнеупорный гигант Константина Логиновича Вахтера. И не столько в прямом, сколько в переносном смысле. В близком соседстве они являли собой библейский сюжет о Давиде и Голиафе. Сам Иван Яковлевич, одетый в серую суконную поддевку и обутый в смазные сапоги, на тщедушного Давида, правда, был мало похож, а вот его завод со всем, что было к нему пристроено, явно проигрывал в сравнении с просторными вахтеровских корпусами. Проигрывал рядом с ними и чугунно-литейный завод госпожи Сараевой, расположившийся по соседству. Но Беляева такое соседство не беспокоило. Каждый занимался своим делом и интересов друг друга не нарушал. Чего не скажешь об «огнеупорном короле» Вахтере.

Но конкурентная борьба между крупным и малым производством была еще не осознана, как не проявившая себя болезнь. Освоив производство непростой в изготовлении химической посуды, отличавшейся безупречным качеством, Иван Яковлевич много лет поддерживал деловые отношения с Домом посудной торговли «Ф. Михайлов и сыновья». И даже был приглашен в Петербург на торжества по случаю двадцатипятилетия прославленной столичной фирмы, располагавшейся на Невском проспекте.

Чтобы не уронить высокой репутации товара, руду для глазурей Иван Яковлевич заказывал в «Московском товариществе химико-красочных заводов Оссовского» по пятидесяти копеек за пуд; торговый дом А. Вельца снабжал его бурой, свинцовыми чушками, каолином, норвежским хрустальным кварцем; переводные картинки и огнеупорную краску для живописи по фарфору закупал в московском акционерном обществе «Пурпур». Из Австрии и Швеции выписывал новое, более совершенное оборудование, которое соседствовало на его производстве с допотопными шаблонами, жерновами для размола кварца, кремния и шпата, токарными станками «для точения и стирания глазури» и самым древним транспортным средством в мире - волокушами…

В эту пору в заветной книжке Ивана Яковлевича появляются такие записи: «Надо следить за всеми нововведениями и усовершенствованиями, чтобы не остаться позади времени»; «Чтобы достигнуть успеха в каком-нибудь деле, необходимо иметь способность, знание, практику и терпение». Так мог написать только человек незаурядный, привыкший думать, сравнивать себя с другими, человек, которого в первую очередь интересовало дело, которое он знал и любил.

Все это приносило свои плоды. «Общество государственных имуществ по рекомендации комитета выставки в г. Боровичах выдало экспоненту мещанину Ивану Яковлевичу Беляеву бронзовую медаль «За хорошую посуду из огнеупорной глины и терракоту». Поступали приглашения принять участие в выставках в Екатеринодаре и Ростове-на-Дону, во всемирной Брюсселькой ярмарке «В целях организации возможно полного и достойного Русского отдела»… Не было недостатка и в заказчиках, с большинством из которых Иван Яковлевич поддерживал добрые отношения.

Торговцы посудой с клеймом «И.Я.Б.» или «БЕЛЯЕВЪ», разъезжавшие по всей России, не только товар свой нахваливали, но и людей на работу приглашали. Твердое намерение прибыть в Боровичи изъявили в письмах к Ивану Яковлевичу мастера Коноплев и Жабинский из Минской губернии. Вербовались гончары и в Боровичском уезде. На присланные Беляевым деньги из деревни Дворищи Юрьевской волости прибыл Николай Евграфов, работавший на беляевском заводе до самого его закрытия в 1916 году. Жена Евграфова служила в прислугах у хозяина.

«На своем заводе Беляев положил десятнику и конторщику оклад в 30 рублей, скульптору, формовщикам на лепных работах, на простых блюдах, на белых и красных полукружках, на блюдах трактирных – 20 рублей, горновщикам - 25 рублей, глазуровщикам, - 20 рублей, мельнику – 25 рублей. – Писала в «Боровичском краеведческом сборнике» сотрудник музея Ирина Пантелеева. - Дальше шли низкооплачиваемые работы: мальчику, глину цедить, - 12 рублей, девицы, глину мочить, – 15 рублей, девицы, в горн подавать, – 15 рублей, погонщики лошадей – 12 рублей. Содержание лошадей обходилось заводчику в 45 рублей в месяц.

В одну печь на его заводе загружалось 60 опарников, 300 блюд и чашек, 300 рыбных латок, 50 ночных горшков, 50 рукомоек, 500 штук разной мелочи, 30 полуведерников, 1000 цветочников неглазурованных и 1500 поддонов к ним».

Все, казалось бы, складывалось благополучно и для купца Беляева, и его небольшого хорошо налаженного производства, переживавшего тогда пору расцвета. Но холодок жесткой конкуренции все чаще отравлял Ивану Яковлевичу жизнь. Кустарю «Давиду», в одиночку разрабатывающему свои рецепты и по-прежнему хранящему их в ученических тетрадках, все труднее тягаться с промышленным «Голиафом», обладающим мощным инженерным потенциалом и железной хваткой. И в прошении в городскую Думу от 5 ноября 1906 году, предчувствуя наступление трудных времен, Иван Яковлевич писал в отчаянии: «…Теперь скажем, что сделали в Боровичах иностранные заводы за эти двадцать пять лет? Ровно ничего. Обобрали городской материал (глину) по четыре и две копейки за пуд, который стоит сорок копеек… В 1871 году в Боровичах было своих промышленников более чем 50, которые теперь пришли в полное разорение. Немцы все забрали в свои руки. Осталось нас в городе семь промышленников, едва и эти держатся. Находимся в печальном состоянии».

Печальные времена были уже действительно не за горами. Число заказов с каждым годом сокращалось. Завод стал работать с перебоями. В 1910-1911 годах производство фактически приостанавливается. Для поправки дела был необходим капитал в 30000 рублей. «Такого капитала не имею, - с горькой обреченностью писал он в своих дневниках. – Русские не откликаются…» И добавлял с надеждой: «Честь и справедливость – эти два слова спасут в России мелкую нашу промышленность и выведут из нищеты беднейшее население».

Он много размышляет в эти годы. И не только о деле болит его душа. «Вот живет себе крестьянин. Материальных средств к жизни никаких. Приходит за 500 верст в город, поступает на завод. Денег еще не заработал… Идет в лавку, ну, скажем, за маслом. Лавочник дает ему заборную книжку, сразу в кабалу вгоняя, в долг… А масло-то! В нем керосину… А в керосине – водица! Гнилой, одним словом, товарец. Да и обвесит еще… Ничего, рабочий съест… Это самые горькие и несчастные люди на свете».

Ненастным ноябрьским днем 1916 года завод был продан.

Можно только догадываться, какие чувства испытывал бывший хозяин, обходя напоследок цеха и мастерские, прощаясь с мастерами, прощаясь с делом всей своей жизни. «Не представляется возможным работать вследствие обложения военным налогом, запрещения отправлять изделия малой скоростью и грузить изделия в закрытых вагонах вповалку…», - словно оправдываясь перед судом собственной совести, бегло записал он в памятную книжку, воротившись домой.

…Он жил еще долго, но это была уже совсем другая жизнь, в которую вместились и горькие размышления о своей судьбе, и смерть жены, ради куска хлеба работавшей грузчицей на угольных копях, и мстительная низость людей, еще недавно ломавших перед ним шапку… В тяжелую минуту он записал в заветной тетрадке: «Я плакал от беспомощности своей, о своем ужасном одиночестве, о жесткости людей…»

На старости лет бывший заводчик, ставший членом артели «Красный инвалид», пристрастился к карточной игре по ночам. В одну из таких ночей (в октябре 1937 года) он был убит в собственном доме на улице Кропоткинской (бывшей Сергиевской) «с целью грабежа», как было сказано в милицейском протоколе. В этом же протоколе было перечислено движимое имущество покойного: «стол простого дерева, диван венский, комод, зеркало, самовар и поднос». Стоимость перечисленного «состояния» составила по тем деньгам 132 рубля. Без копеек.

Убийцы - снимавший комнату конюх-квартирант и его любовница - польстились на деньги старика-хозяина, так и не поняв, что истинным богатством купца Беляева было дело, которому он посвятил свою жизнь.

 


Версия для печати
© БОРКРАЕВЕД.рф

Работает на Amiro CMS - Free